За підтримки Фонду прав людини Міністерства закордонних справ Сполученого Королівства та порталу UaPravo.com - Бесплатные Юридические Консультации
  Социальный проект - бесплатные юридические консультации. Мы подскажем вам в юридических вопросах и поможем составить исковое заявление
ГоловнаПошукДопомогаМетодики   Навчальний практикум   Путівник   Документи   Судова практика
 
Надішліть ваші зауваження чи побажанняБібліотека   Словник   Ресурси інтернет
  Стаття  
Укрепление законности и борьба с преступностью. Независимость суда еще не есть гарантия правосудия осуществляемой в нашей стране, находится сегодня вопрос о независимости судей.
:: Стаття
Бібліографічний описПовний текстЗв'язок по розділам знань
    В этой статье прежде всего рассматривается вопрос о независимости суда как гарантии правосудия и о том, является ли правосудие тем, что имманентно присуще уголовному процессу, неотъемлемо от последнего, анализируются цели судопроизводства, проводится сравнительный анализ на основе действующего уголовно-процессуального законодательства Украины и Устава уголовного судопроизводства Российской империи, с тем чтобы убедиться в том, насколько могут быть разнообразны применяемые законодателем приемы, задающие желаемый им способ уголовно-процессуальной деятельности, Автор делает вывод о том, что та деятельность, которую мы наблюдаем сегодня в реальной действительности, именуя ее уголовно-процессуальной, не соответствует тому, что она должна собой являть. Более того, то, что она собой сегодня реально являет, есть полное отрицание ею самой себя в качестве уголовно-процессуальной.

Укрепление законности и борьба с преступностью. Независимость суда еще не есть гарантия правосудия осуществляемой в нашей стране, находится сегодня вопрос о независимости судей.

Именно с ее отсутствием принято связывать "неправосудность" судебной деятельности. В свою очередь проблема судебной независимости связывается, как правило, с необходимостью подчинения судей только закону и устранением влияния на них, осуществляемого в разных формах неправа: "телефонного", "митингового", "депутатского" Однако мало кто задумывается над вопросом о том, почему вообще оказывается возможным появление новых способов сохранения судейской зависимости. Может быть, они возникают именно потому, что практическая судебная деятельность организуется таким образом, когда судьи не могут быть независимыми?

Действительно, если большая часть тех действий, которые предписываются суду уголовно-процессуальным законом, осуществляется им, исходя из внутреннего убеждения и социалистического правосознания, влияние внешних факторов, детерминирующих систему ценностных ориентиров судей, становится неизбежным. Более того, если даже представить себе такую идеальную ситуацию, когда судья действительно независим и подчиняется только закону, кто возьмется утверждать, что его действия при этом будут являться правосудными? Наивно было бы полагать, что, как только судьи обретут независимость и одновременно станут подчиняться только закону, они начнут осуществлять подлинное правосудие.

Бесспорно, правосудие может осуществлять независимый суд, но лишь при том условии, если он действует в рамках закона, организующего его деятельность в качестве правосудной. В противном случае требование независимости суда и подчинения его такому закону становится не только бессмысленным, но и опасным.

Те, кто связывает правосудие с независимостью суда, обычно исходят из традиционных представлений о том, что правосудие есть, но оно не гарантировано надлежащим образом. Если же допустить, что правосудия нет, а то, что мы привыкли именовать правосудием, на самом деле таковым не является, то сама постановка вопроса о независимости суда в условиях, когда правосудие отсутствует, становится бессмысленной. Как можно гарантировать то, чего нет?

Стало быть, прежде постановки вопроса о независимости суда как гарантии правосудия должен быть поставлен вопрос о том, является ли правосудие тем, что имманентно присуще уголовному процессу, неотъемлемо от последнего.

Ответ на этот вопрос тем более важен в свете опубликованного проекта Основ уголовно-процессуального законодательства Союза ССР и республик. Если допустить возможность осуществления судом неправосудия, а эта возможность не учитывается авторами законопроекта, полагающими правосудие как данность уголовного судопроизводства, то он, в случае его принятия в качестве закона, будет гарантировать не правосудие, а нечто иное, даже произвол суда.

Проиллюстрируем это на примере ст. 1 проекта. Действительно, если полагать, что уголовный процесс есть нечто правосудное в своей основе, то сформулированную в ст. 1 проекта задачу уголовно-процессуального закона - установление порядка уголовного судопроизводства нельзя воспринимать иначе, как упорядочение его, уже существующего в качестве правосудного. Этой логике соответствуют и принципы, перечисляемые в качестве основных для него (ст. 3-19).

Однако что может означать подобная формулировка задачи и даже перечисление основных принципов, если исходить из обратного - отрицания правосудноcти как чего-то, присущего уголовному судопроизводству? Можно заранее усомниться в том, что установление порядка уголовного судопроизводства сообщит ему отсутствующую правосудность. Объявляя задачей уголовно-процессуального закона установление порядка, авторы проекта не раскрывают тот логический принцип, на котором этот порядок должен основываться, его внутренний смысл. Само же слово "порядок", вопрос о принципе упорядочения оставляет открытым. Более того, закон, ориентированный исключительно на установление некоторого порядка уголовного судопроизводства, можно менять сколь и как угодно, оправдывая каждое такое изменение задачей его совершенствования.

Проблемы правосудия как способа уголовно-процессуальной деятельности

Для того чтобы ответить на вопрос, есть ли правосудие в реальной действительности уголовного процесса, зафиксируем для себя одну очевидность и сделаем два допущения.

Итак, очевидность: уголовный процесс есть деятельность. Во всяком случае этот момент характеристики уголовного процесса так или иначе признается всеми процессуалистами. Отношение же к уголовному процессу как к деятельности предполагает и отношение к нему как к особого рода реальности, которая, во-первых, может быть представлена в виде цели, средства и результата, где цель задает способ и целостный характер самой деятельности, во-вторых, может конструироваться, воспроизводиться человеком, овладевшим именно способом ее осуществления. Отсюда первое допущение: ответ на вопрос о внутренней логике уголовно-процессуальной деятельности (о принципе ее моделирования законодателем) в определенном смысле есть разгадка тайны ее способа.

Конечно, в действующем уголовно-процессуальном законодательстве мы не найдем ничего такого, что прямо указывало бы на тот способ деятельности, который приемлет законодатель. Но отсюда преждевременно было бы делать вывод, что такой способ отсутствует вовсе или неведом законодателю. Более того, если знания о способах той или иной деятельности позволяют организовывать ее определенным образом (конструировать), то, в свою очередь, из уяснения смысла той или иной организованности можно получить представление о способе, которым руководствовался ее "конструктор". Логично в таком случае предположить, что достаточно обширные сведения о способе уголовно-процессуальной деятельности (ее внутренней логике) мы можем извлечь из анализа того, как законодатель формулирует ее цели, какие процессуальные приемы и техники он при этом использует, какой результат в реальной действительности получает.

Что же касается второго допущения, то оно необходимо для того, чтобы ввести понятие правосудия, иначе реально узреть его мы не сможем. Допустим, что правосудие есть способ уголовно-процессуальной деятельности, сущее которого составляет презумпция, а сущность -противоречие презумпций невиновности и виновности. Действительно, уголовно-процессуальная деятельность всегда имеет дело с прошлым и с вероятностным суждением о том, что имело место в действительности. По поводу неочевидного мы можем только предполагать, допуская, что оно имело или не имело места в действительности. Признание правосудия в качестве способа уголовно-процессуальной деятельности, основанного на противоречии презумпций невиновности и виновности, где презумпция невиновности является первой противоположностью, означает присутствие этой противоречивости в каждом из элементов деятельности (цель, средство, результат) и в каждый данный момент ее существования.

Итак, если мы, анализируя уголовно-процессуальный закон и практику его применения, ответим на вопрос о способе уголовно-процессуальной деятельности (с точки зрения цели, средства, результата), которым руководствовался законодатель, и им окажется правосудие, то мы сможем утверждать, обращаясь к теме статьи, что только (или прежде всего) независимости нашему суду и недостает. Если же ответ на вопрос о правосудии как способе реальной уголовно-процессуальной деятельности будет отрицательный, то потеряет смысл и постановка вопроса о независимости суда как гарантии правосудия. Вопрос этот придется в таком случае перевести в иную плоскость - необходимости замены способа уголовно-процессуальной деятельности и создания условий, при которых это становится возможным.

Задача-цель реальной уголовно-процессуальной деятельности уже сообщает ей неправосудность

Действующее уголовно-процессуальное законодательство вообще не оперирует категорией "цель". Вместо нее законодатель пользуется понятием "задача уголовного судопроизводства" (ст. 2 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик, ст. 2 УПК РСФСР). Однако внимательное прочтение текста ст. 2 Основ позволяет разграничить задачи уголовного судопроизводства и нечто более общее по отношению к ним, на что указывает не случайно употребляемый законодателем целевой подчинительный союз "чтобы": чтобы каждый совершивший преступление был подвергнут справедливому наказанию и ни один невиновный не был привлечен к уголовной ответственности и осужден. Можно сказать, что законодатель здесь делает попытку разграничить цель (наказание виновного и недопущение осуждения невиновного) и задачи уголовного процесса, или, что одно и то же, определяет соотношение абстрактной и конкретных целей уголовно-процессуальной деятельности, устанавливает последовательность достижения последних. Применительно к конкретному уголовному делу эту последовательность целей-задач можно прочесть так.

Первая из них: быстро раскрыть преступление. Любопытно, что быстрое раскрытие преступления, именуемое в теории борьбой с преступностью, в качестве задачи уголовного процесса появилось в уголовно-процессуальном законодательстве только в 1958 г. Между тем в процессуальной литературе подобный взгляд на цель уголовного процесса высказывался еще до 1958 г. Уже в одной из первых советских энциклопедий ее авторы обосновывали возможность и необходимость применения инквизиционных методов в уголовном судопроизводстве как средстве борьбы с классовыми врагами. Борьба с ними, а затем с "врагами народа" и, наконец, с преступниками-обвиняемыми вот эволюция анализируемой трактовки задачи-цели уголовного процесса.

После того как задача борьбы с преступностью получила свое законодательное закрепление, она стала рассматриваться в качестве априорной для уголовного процесса в большинстве посвященных ему исследований.

Вторая цель-задача, определяемая законодателем следователю, судье, - изобличить виновного, т.е. доказать виновность, собрать уличающие обвиняемого доказательства.

И третья - обеспечить правильное применение закона, которую в условиях, когда выявляются уличающие обвиняемого обстоятельства, иначе как требование правильно квалифицировать преступление и не допустить нарушения процессуального закона при собирании доказательств виновности понять нельзя. Об уголовно-процессуальной деятельности, реально осуществляемой в соответствии с подобной целевой установкой законодателя, можно с уверенностью сказать: на презумпцию невиновности она ориентирована не будет.

Что же касается авторов различных уголовно-процессуальных теорий, то прочтение ими целевой установки законодателя вообще отличается крайней противоречивостью. Тем не менее даже, казалось бы, самая безобидная из всех - теория объективной истины, усматривающая в тексте ст. 2 Основ такую цель уголовно-процессуальной деятельности, как достижение истины по уголовному делу, оправдывает, ни много ни мало, презумпцию виновности. Не случайно именно этой теории придерживался А.Я. Вышинский.

Действительно, с помощью идеи об истине как цели уголовно-процессуальной деятельности можно объяснить и оправдать все: и необходимость применения пытки к обвиняемому, и бесправие потерпевшего, и произвол суда. Нельзя только объяснить и оправдать с помощью теории истины такое решение суда, которым обвиняемый оправдывается, потому что только половина судей проголосовала за его обвинение. Разве истина зависит от голосования? И как вообще отличить истинное от неистинного в уголовном процессе? Специфика уголовно-процессуальной деятельности состоит в том, что действия участвующих в ней лиц направлены в прошлое - на воспроизведение картины происшедшего события в том виде, в каком оно имело место. Если бы достижение истины являлось ее целью, казалось бы, чего проще привлекать в качестве судьи каждый раз то лицо, которому истина доступна более всего, - очевидца происшедшего события, наблюдавшего его, но в нем непосредственного участия не принимавшего. Однако уголовно-процессуальный закон не только не допускает его к судейству, но исключает возможность его участия и в качестве прокурора, следователя, дознавателя (ст. 18 Основ уголовного судопроизводства, ст. 59, 63, 64 УПК РСФСР). Это правило очень древнее, сопутствующее уголовному процессу на всем протяжении его истории. Видимо, вмешательство чувственного познания в данном случае представлялось законодателю автору этого запрета гораздо более реальным, нежели возможная истинность получаемого на его основе решения. Во всяком случае этот запрет иначе как приоритетным значением для законодателя истинности метода уголовно-процессуального познания перед истинностью результата объяснить вряд ли можно.

Судью иногда сравнивают с историком, который тоже работает с прошлым. Истину судья, как и историк, должен добыть, узрев за высказанным сторонами невысказанное. Как и историк, судья может прийти к своему выводу о рассматриваемом им событии лишь логическим путем, сопоставляя мнения, суждения, доказательства, проверить же его опытным путем он не в состоянии. В этом смысле "истина", добытая логическим путем и не лишенная в силу своей непроверяемости некоторой умозрительности, всегда остается уязвимой для критики и вряд ли может быть отнесена к разряду научных. В лучшем случае такая судебная "истина", пусть и достаточно обоснованная и логически верная, может претендовать лишь на статус гипотезы. Спорить о том, устанавливает или нет суд истину, так же бессмысленно, как доказывать, что Бог не существует, ибо никто его не видел. Не случайно дальновидные римляне провозгласили в свое время: "решение суда считается истиной", делая при этом акцент на истинность не результата (не утверждается, что истинно лишь то решение, которое соответствует действительности), а способа получения решения - через суд. Их пониманию уже тогда было доступно, что момент истины может и должен характеризовать не результат деятельности суда, но ее способ. Поэтому столь большое внимание они уделяли вопросам беспристрастности судей, их независимости от сторон, неподкупности. Приписывать же истинность результату уголовно-процессуальной деятельности значит заведомо обезличивать ее, превращать ее институты (независимости судей, презумпции невиновности) в юридическое ничто. От этого не спасут и не спасают никакие аргументы об объективности истины, обеспечивающей якобы гуманность и справедливость правосудия, которыми сопровождают свою теорию истины в уголовном процессе ее сторонники. В этом смысле теория объективной истины не так безобидна, как может показаться на первый взгляд, хотя и продиктована, по всей вероятности, благими намерениями авторов.

Бесспорно, что теория влияет на правосознание законодателя, а также судей, следователей, других участников процесса никак не в пользу представления о правосудии как способе уголовно-процессуальной деятельности, основанном на презумпции невиновности. Логика этой теории в конечном счете вообще игнорирует презумпцию невиновности обвиняемого, ибо объективная истина (в том числе и уголовно-процессуальная, если она есть) существует вне и независимо от тех принципов, посредством которых организуется процесс ее познания (в данном случае речь может идти лишь об уголовно-процессуальном познании).

Стало быть, постановка вопроса о существовании уголовно-процессуальной истины неправомерна не только потому, что не содержит в себе ответа, но она вообще не может быть отнесена к числу уголовно-процессуальных парадигм. В той сфере, которая именуется уголовным процессом, можно и нужно говорить об истинности способа осуществления уголовно-процессуальной деятельности, но не ее результата. В этом смысле уголовно-процессуальный закон должен быть ориентирован на истинность не конечного результата уголовно-процессуальной деятельности (или не только и не столько на него), но способа ее практического осуществления следователем (судьей), который сам по себе должен обеспечивать организацию их мышления по определенному принципу. Истинным для уголовно-процессуальной деятельности, видимо, является тот способ, который может рассматриваться в качестве должного для нее, объясняющего принципа ее бытия.

Итак, уяснение смысла цели уголовно-процессуальной деятельности в ее законодательной формулировке позволяет сделать следующий вывод: реальная уголовно-процессуальная деятельность, осуществляемая способом, основанным на презумпции виновности, правосудной являться не может. Здесь закладываемый законодателем в первую очередь через цель обвинительный способ уголовно-процессуальной деятельности уже сообщает ей неправосудность.

Как задаёт законодатель обвинительный способ уголовно-процессуальной деятельности. Чтобы убедиться в том, насколько могут быть разнообразны применяемые законодателем приемы, задающие желаемый им способ уголовно-процессуальной деятельности, попробуем провести их сравнительный анализ на основе действующего уголовно-процессуального законодательства и Устава уголовного судопроизводства Российской империи.

К числу наиболее распространенных и действенных приемов, к которым чаще всего прибегают законодатели, можно отнести следующие: специфический категориальный аппарат, формирующий мышление участников (и прежде всего следователя, судьи) определенным образом; обеспечение большей свободы действий участнику, занимающему позицию обвинения; установление пределов оправдательных действий и наоборот, допущение произвола там, где возможно именно презюмирование виновности.

1. Категориальный аппарат, используемый законодателем.

Авторы действующего уголовно-процессуального законодательства преимущественно используют категории, термины, понятия, обороты, носящие обвинительный характер. Если обратиться к УПК РСФСР, а именно к той основной его части, которая содержит нормы, регламентирующие развертывание уголовно-процессуальной деятельности, включая вынесение приговора как процессуального документа, фиксирующего ее результат (ст. 1-324), то в обилии понятий, подчеркивающих обвинительный характер уголовного процесса, вряд ли можно обнаружить стремление законодателя обеспечить хотя бы равновесие между оправданием и обвинением, не говоря уж о приоритете оправдания. Нет почти ни одной статьи, которая не напоминала бы читающему ее об обвинительном характере уголовно-процессуальной деятельности. "Раскрыть преступление", "изобличить", "вменить", "воспрепятствовать установлению истины", "виновность", "справедливое наказание", "уличающие обвиняемого обстоятельства", "отягчающие ответственность обстоятельства", "причины и условия, способствовавшие совершению преступления", "лицо, совершившее преступление", "преступник" и др. - вот далеко не полный перечень тех понятий, посредством которых законодатель конструирует современный уголовный процесс. Было бы нелепо утверждать, что конструировать уголовный процесс можно без обвинительных понятий. Но столь же нелепо утверждать и обратное, что уголовный процесс нужно конструировать только с их помощью. Используя преимущественно обвинительные понятия, законодатель вольно или невольно формирует в тех, кто организует уголовно-процессуальную деятельность, идейную установку обвинительного, но никак не оправдательного характера.

Если же обратиться к Уставу, хотя бы к той его части, где сосредоточены нормы, регламентирующие производство предварительного следствия, можно обнаружить несколько иное отношение законодателя к использованию обвинительных категорий. Понятие "преступление" используется им только в паре с понятием "проступок", понятия "виновный", "преступник" в статьях, предшествующих статье об обвинительном приговоре, не используются вовсе. Вместо них "подозреваемый", "обвиняемый". О стремлении авторов Устава избежать обвинительной окраски уголовно-процессуального закона свидетельствует и такой часто используемый ими прием, как употребление оправдательного и обвинительного понятий в качестве альтернативных друг другу: "мировой судья решает вопрос о вине или невинности подсудимого" (ст. 119); "не оправдывая виновного и не осуждая невиновного" (из клятвы, читаемой священником перед присяжными заседателями, - ст. 6457); "вещественные доказательства, могущие служить... к обличению или к оправданию подсудимого" (ст. 696); "судьи должны определить вину или невинность подсудимого" (ст. 766); "доказательства, приведенные в пользу и против подсудимого" (ст. 801).

2. Приоритетное обеспечение свободы действий тому участнику, который находится в позиции обвинения.

Хотя ст. 245 УПК РСФСР устанавливает равные права обвинителя, обвиняемого, потерпевшего, других участников процесса в представлении доказательств, участии в их исследовании и заявлении ходатайств, она не обеспечена никакими процессуальными средствами и имеет поэтому чисто декларативный характер.

Приемы, используемые законодателем для того, чтобы обеспечить приоритет обвинителя в уголовном процессе, разнообразны: от таких, казалось бы, безобидных, как место обвинителя в перечне участников процесса в тех случаях, когда речь идет о каком-либо праве, едином для всех (ст. 61, 236, 245, 263 УПК), до установления явных преимуществ для него (ст. 64, 78, 211, 212, 224 УПК). Кстати, авторы Устава почти совсем не использовали перечневый прием в формулировках редакций статей, в которых речь шла о правах участников, предпочитая обходиться фразами типа "как той, так и другой стороне предоставляется" (ст. 630), "по доказательству, представленному... стороною, суд обязан дать противной стороне возможность" (ст. 734), "при судебном состязании сторон" (ст. 632), "по заявлениям сторон" (ст. 6454).

Современный законодатель использует названные приемы очень искусно. Там, где речь идет о каком-либо праве всех участников процесса, первым в перечне он помещает государственного обвинителя (например, ст. 61 и 63 УПК, предусматривающие право отвода судьи и прокурора). Там же, где государственный обвинитель пользуется какими-либо преимуществами перед остальными участниками, первым в перечне помещается обвиняемый, обвинитель же либо указывается последним, либо не упоминается вовсе (например, ст. 131 УПК, закрепляющая обязанность следователя по рассмотрению ходатайств участников процесса).

Между тем по Уставу прокурору вовсе не предоставлялось права отвода судьи (ст. 599), на него возлагалась лишь обязанность давать заключение относительно отвода судьи, заявляемого другими участниками (ст. 604). Что же касается отвода самого прокурора, то согласно ст. 608 Устава прокурор обязан был устранять себя сам от участия в производстве по делу по тем же причинам, что и суд.

3. Установление пределов оправдательных действии участников. Бесспорно, что осуществляемая совместными действиями участников уголовно-процессуальная деятельность не может не содержать в себе определенного рода ограничений для них. Эти ограничения как раз и продиктованы тем способом, которым она может или должна осуществляться. Очевидно, что ограничения, продиктованные необходимостью осуществления правосудия, совсем не то, что ограничения, обусловленные обвинительным способом. Если правосудие задает пределы действий участников через презумпцию невиновности, то неправосудие, видимо, может задавать их только через презумпцию виновности. Действительно, действующее уголовно-процессуальное законодательство не только не обеспечивает приоритета оправдательных действий, основанных на презумпции невиновности его участников, но исключает реальную возможность осуществления даже и тех, которые само предусматривает. Это относится не только к обвиняемому, но в первую очередь, к следователю (судье). Законодатель, предусматривая, с одной стороны, возможность оправдательных действий следователя (суда), с другой - ставит их осуществление в зависимость от обвинения и даже непосредственно от обвинителя. Такая зависимость воплощается для следователя в форме различного рода согласований, санкционировании его действий обвинителем-прокурором; для суда - в одновременном возложении на него юридической обязанности обвинительного свойства и установлении процессуальной ответственности за ее неисполнение.

Так, ст. 127 УПК устанавливает, что при производстве предварительного следствия все решения о направлении следствия и производстве следственных действий следователь принимает самостоятельно, за исключением случаев, когда законом предусмотрено получение санкции от прокурора. Если же мы обратимся к ст. 211 того же УПК, предусматривающей полномочия прокурора, то убедимся, что от этого "все" у следователя ничего не остается. Прокурор не только вправе давать указания относительно любого процессуального действия следователя, но и отменять выносимые им постановления, если сочтет их незаконными и необоснованными.

Что же касается прав судебного следователя по Уставу, то согласно ст. 264 его действия тоже ограничивались, но не обвинителем, а судом. Санкцию на проведение обыска, выемки следователю давал не прокурор, а суд (ст. 268). Прокурор мог адресовать следователю только предложение, но не требование (ст. 285) о необходимости взятия обвиняемого под стражу, которое, естественно, не было обязательным для следователя. Если следователь возражал против подобного предложения прокурора, он не обязан был исполнять его, а лишь докладывал о нем суду. Кроме того, ст. 491-493 закрепляли право участвующих в деле лиц приносить жалобы на всякие следственные действия, нарушившие или стеснившие их права, окружному суду. Жалобы эти должны были рассматриваться судом в распорядительном заседании в первый присутственный день (ст. 501).

Как видим, авторов Устава отличает настойчивое стремление если уж и поставить следователя в какую-либо зависимость, то никак не от обвинителя, а именно от суда.

Другой пример. Статья 20 УПК устанавливает, в частности, что следователь, суд обязаны принять все предусмотренные законом меры для всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, в том числе осуществлять в соответствии с этой обязанностью и необходимые им оправдательные действия. Вместе с тем следователь, суд обязаны делать и то, что исключает саму возможность осуществления ими оправдательных действий. В соответствии со ст. 199 УПК РСФСР следователь по окончании предварительного следствия обязан составить процессуальный документ и изложить в нем свой вывод о виновности обвиняемого. Может ли исследователь, каковым является в данном случае следователь, быть свободным в оценке доказательств, если на него не только возложена обязанность сформулировать вывод исследования, но и заранее определено, к каким выводам он обязан прийти?

Что касается суда, то ст. 221 УПК обязывает его предавать обвиняемого суду, устанавливая при этом запрет предрешать вопрос о виновности. В то же время ст. 222 УПК содержит перечень таких вопросов, подлежащих обязательному выяснению при предании обвиняемого суду, ответы на которые суд сможет получить, если нарушит запрет, установленный в предыдущей статье. Действительно, каким образом суд может установить, скажем, содержит ли деяние, вменяемое в вину обвиняемому, состав преступления (п. 2), т.е. имеется ли и в какой форме вина лица, совершившего деяние, не предрешая при этом вопроса о его виновности? Кроме того, ст. 278 УПК возлагает на председательствующего в судебном заседании обязанность оглашать обвинительное заключение, автором которого он, кстати, не является.

Согласно же Уставу следователь по окончании предварительного следствия передавал все производство прокурору без составления какого-либо заключения (ст. 478). Обвинительный акт составлялся прокурором и содержал в себе, помимо всего прочего (ст. 510), заключение прокурора о предании обвиняемого суду (ст. 519). Обязанности же суда в стадии предания суду ограничивались лишь проверкой соблюдения установленных форм и обрядов судопроизводства в стадии предварительного расследования.

4. Допущение самостоятельности следователя (судьи) там, где презюмирование виновности наиболее вероятно.

Если мы обратимся к действующему уголовно-процессуальному закону, то обнаружим немало процессуальных правил, предписывающих следователю (судье) руководствоваться внутренним убеждением и социалистическим правосознанием в тех ситуациях, в которых любое решение, принимаемое таким образом, с одинаковой долей вероятности может оказаться как истинным, так и ложным. Действительно, как можно определить (до окончания судебного следствия), правильно ли решение суда, отказавшегося допросить свидетеля, на вызове которого настаивает одна из сторон (ст. 276); правомерен ли порядок исследования доказательств, начинающийся с допроса подсудимого (ст. 279), и др?

Правда, Устав тоже допускал усмотрение суда в аналогичных ситуациях, но каждый раз как отступление от уже установленного порядка, возможное при определенных обстоятельствах, а не собственное, полностью произвольное "творчество" судьи (ст. 575,576, 701).

Заметим кстати, что мудрые римляне, фиксируя такого рода ситуации, где самостоятельность судьи должна быть принесена в жертву истинности того познания, которое он осуществляет, выработали жесткие судебные формулы, предписывающие, например, открытие процесса речью обвинителя; первоочередное представление доказательств, в том числе с помощью испытания и присяги, истцом и др.

Конечно, несправедливо было бы рассматривать Устав в качестве закона, полностью обеспечивающего правосудность уголовно-процсссуальной деятельности в реальной действительности. И здесь законодатель не гнушается приемами, обеспечивающими приоритет обвинения (ст. 654, 675). И по Уставу виновность обвиняемого рассматривалась, хотя и в единстве с его невиновностью, как первичное в цели уголовно-процессуальной деятельности (ст. 755). Тем не менее нельзя не считаться с тем, что даже в условиях тоталитарного полицейского государства, какое являла собой Россия конца XIX - начала XX века, суды присяжных могли действовать и действовали как презюмирующие невиновность обвиняемого. Об этом во всяком случае свидетельствует всем известный факт, что оправдательные приговоры выносились ими значительно чаще, чем судами, организованными иным способом.

Гарантии правосудия заключаются в нем самом Конечно, если рассматривать каждый приведенный нами законодательный прием изолирванно, то можно принять его за простое несовершенство закона. Действительно, трудно увидеть какой-либо умысел законодателя, скажем, в том, что обвинительное заключение в судебном разбирательстве зачитывает председательствующий. Но тот же прием, взятый в единств с другими, укажет на нечто большее, чем просто несовершенство закона. Например, предание судом обвиняемого суду же, или самому себе, где уже закладывается некоторое признание виновности; сложившийся порядок исследования доказательств в суде, начинающийся с усом нения в позиции не обвинителя, а обвиняемого; право ведения судом допросов участников процесса вряд ли кто возьмется оценить как единичные недостатки закона. Напротив, обнаруживается, что вовсе не так несовершенен правовой инструментарий, достаточно четки редакционные формулировки статей, а противоречий в нормах и вовсе нет. В этом смысле можно сравнить закон и то, что с его помощью обеспечивается в реальной действительности уголовно-процессуальной деятельности, соответственно со сценарием и пьесой, постановщиком и автором которой является законодатель.

В этой "пьесе" единственная главная роль обвинитель, которую исполняет единственный главный "актер" прокурор. У него есть "дублеры" - следователь и суд, заменяющие его там, где сочтет необходимым "режиссер" законодатель. Законодателя заботит только роль обвинителя, но "соло" он допускает лишь в судебном разбирательстве и только в исполнении прокурора. Даже здесь можно обнаружить тонкий расчет: на протяжении всей предшествующей судебному разбирательству деятельности прокурор участвует в процессе, но при этом как бы заслоняется фигурами следователя (на предварительном следствии) или судьи (в стадии предания суду), т.е. к моменту выхода прокурора на "сцену" (судебное разбирательство) у "зрителей" и участников должно сформироваться убеждение в том, что только он лично не заинтересован в исходе дела и потому имеет моральное право обвинять обвиняемого перед судом. Об этом замысле законодателя более всего свидетельствует содержащееся в ч. 3 ст. 248 УПК правило: если в результате судебного разбирательства прокурор придет к убеждению, что данные судебного следствия не подтверждают предъявленного подсудимому обвинения, он обязан отказаться от обвинения и изложить суду мотивы отказа. Только поверхностное прочтение этой статьи может создать иллюзию, что в ней заключена какая-то гарантия прокурорской объективности, обеспечивающей якобы правосудность суда. На самом деле здесь заключено другое. Во-первых, это правило рассчитано не на прокурора, ибо он до этого неоднократно имел возможность отказаться от обвинения, причем более простым способом, когда санкционировал арест, или утверждал обвинительное заключение, или давал заключение о предании обвиняемого суду. Если он не видел в этом необходимости тогда, то он тем более вряд ли может увидеть эту необходимость теперь. Об этом не могут (во всяком случае не должны) знать "зрители" и участники процесса, на них и рассчитано это правило. Во-вторых, это правило ничего не меняет ни в содержании, ни в способе обвинительной уголовно-процессуальной деятельности, оно даже не останавливает ее, о чем опять же прекрасно осведомлен прокурор. Законодатель предусмотрел, что даже если прокурор и выйдет из "пьесы", во время судебного разбирательства - неважно по каким мотивам, она все равно будет доиграна до конца. Уход прокурора здесь уже не страшен. В этом случае роль обвинителя возьмет за себя суд, уже подготовленный к исполнению этой главной роли, участвуя в качестве обвинителя в таких "безобидных" эпизодах, как предание суду, чтение обвинительного заключения и др. Часть 4 ст. 228 УПК так и сформулирована законодателем: отказ прокурора от обвинения не освобождает суд от обязанности продолжить разбирательство и разрешить на общих основаниях (т.е. как будто обвинитель есть) также вопрос о виновности или невиновности подсудимого.

Получается, что, соблюдая процессуальные правила, предусмотренные законом, судьи уже незаметно для себя как бы втягиваются в идейную позиций обвинителя, попадая при этом в своеобразную "ловушку". Идейная обвинительная установка формируется в них еще до начала судебного следствия (в стадии предания суду, подготовительной части судебного разбирательства) без каких-либо видимых влияний извне и поэтому воспринимается ими как результат их собственного внутреннего убеждения. В ситуации с судьей мы сталкиваемся с примером, насколько идеологический барьер (идеологическая установка) сильнее каких-либо физических, социальных. Будучи убежденными в "самости" своей обвинительной установки, судьи, конечно, сами по себе не будут стремиться выйти из нее или даже подвергать ее какому-либо сомнению. Для этого нужны были бы иные процессуальные техники, в применении которых законодатель вовсе не заинтересован. Если учесть еще и внепроцесуальные приемы формирования суда (подбор как профессиональных, так и непрофессиональных судей и др.), где на первый план выставляются личные качества судьи и знание им законов, а способность к мышлению, умение сомневаться учитывается в последнюю очередь или не учитывается вовсе, то рассеются последние сомнения в отношении того, является реальная уголовно-процессуальная деятельность правосудной или нет.

Получается, что та деятельность, которую мы наблюдаем сегодня в реальной действительности, именуя ее уголовно-процессуальной, не соответствует тому, что она должна собой являть. Более того, то, что она собой сегодня реально являет, есть полное отрицание ею самой себя в качестве уголовно-процессуальной. В ней нет и не может быть места состязанию сторон, ибо обвиняемый призывается сюда для того, чтобы не отрицать обвинение, а, напротив, подтверждать его обоснованность своим присутствием. Можно не сомневаться: если бы законодатель мог обойтись без включения обвиняемого в процесс, он обязательно бы воспользовался этим. Он и так постарался устранить его из многих процессуальных действий (в частности, следственных, предания суду).

Мышление следователя (судьи) подчиняется здесь логическому закону не исключенного третьего (обвинение либо ложно, либо неложно), а достаточного основания (если есть обвинение, значит, тот, кого обвиняют, виновен). В этом отношении следователь (судья) ничем не отличается от обвинителя, ибо презумпция виновности мыслится им как достаточное основание его собственных процессуальных действий. Принципиальное различие между уголовно-правовой и уголовно-процессуальной деятельностью в таком уголовном процессе если и имеется, то только в том, что утверждения обвинителя о виновности уже достаточно для осуществления первой, для второй же требуется подтверждение этого суждения устами суда. Уголовный процесс в данном случае оказывается однородным по своему содержанию, весь он есть как бы сплошное торжество презумпции виновности.

Правосудием в итоге именуется то, что в реальной действительности им не является. Но если в реальной действительности мы имеем дело не с правосудием, а с чем-то другим, соответствующим ему только по названию, то все попытки, направленые на изменение того, что уже существует, без восстановления модели того, что должно быть, являются всего лишь имитацией деятельности.

Кстати, таким процессом, организованным по типу одной стороны, да еще всецело зависящей от государства, каким является прокурор, легко управлять, достаточно только несколько изменить его идейную установку, чтобы все остальные участники "пьесы" начали подстраиваться под него. Кажется, именно это сегодня, в условиях меняющейся уголовной политики, и происходит. Действуя в рамках того же процессуального закона, суды стали значительно чаще выносить оправдательные приговоры: если в 1983 г. было 946 оправданных, то в 1989 г. 2372. Правда, эту тенденцию склонны рассматривать как свидетельство становления подлинного правосудия. Но правосудие, если оно подлинное, не должно зависеть от смены государственной власти и государственной политики.

И последнее: конечно, можно доказать, что законодатель, моделируя уголовный процесс как обвинительный, исходил из интересов всех членов общества, имея в виду его защиту от преступлений. Можно доказать и то, что нынешняя модель уголовного процесса формировалась не сразу, а на протяжении нескольких лет, поэтому вряд ли нужно говорить о личном авторстве. С этим трудно не согласиться. Однако данные аргументы ровным счетом ничего не меняют в той ситуации, с которой мы сегодня имеем дело: ради благих, возможно, целей законодатель извратил суть уголовно-процессуального способа. Он пренебрег тем, чем пренебрегать нельзя, воспользовался ради достижения одних целей (борьба с преступностью) тем, что предназначено совсем для других (недопущение осуждения невиновного). Этим он нанес вред не только тому, к чему стремился (борьбе с преступностью), но и тому, чего, возможно, не имел в виду и уж тем более к чему не стремился (правосудию). Показывая, во что превратился сегодня уголовный процесс, мы не задавались целью обличить кого-то. Задача состояла в другом: выяснить, есть ли правосудие, нуждающееся в судейской независимости. Ее решение таково: правосудия как способа уголовно-процессуальной деятельности, основанного на презумпции невиновности, нет и в рамках действующего (впрочем, как и проектируемого) уголовно-процессуалыюго закона быть не может. Значит, предоставление независимости суду не будет работать даже на воспроизводство правосудия, а тем более его гарантировать. Прежде всего необходима замена реального обвинительного способа уголовно-процессуальной деятельности на правосудный.

Стало быть, гарантии правосудия заключаются прежде всего в нем самом. Правосудие есть, когда оно является способом уголовно-процессуальной деятельности, и его нет и невозможно востребовать, если в качестве способа уголовно-процессуальной деятельности используется нечто совсем иное.

 

См.: Разрешите представиться. - Вестник Верховного Суда СССР. 1991, № 1, с. 2.

См.: Известия, 1991, 29 июня.

Под способом деятельности здесь понимается некоторый принцип действия, а также обеспечивающий его набор техник и приемов (см.: Деятельность: теории, методология, проблемы. М., 1990, с. 77; Трубников Н.Н. О понятиях "цель", "средство", "результат". М., 1967, с. 68; Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975, с. 105, 201).

См.: Юдин Э.Г. Системный подход и принцип деятельности. М., 1978, с. 329, 348.

Техника употребляется нами для совокупной характеристики навыков и приемов,

Техника употребляется нами для совокупной характеристики навыков и приемов, Прохорова. М., 1982, с. 1321).

См.: Трубников Н.Н. Указ. соч., с. 41.

См.: Эстрин А. Судопроизводство уголовное. Энциклопедия государства и права/Под ред. П. Стучки. Т. 3. Вып. 5, М., 1925-1927, с. 1119.

Т. 3. Вып. 5, М., 1925-1927, с. 1119.

См., например: Устав уголовного судопроизводства России, ст. 169,769,813.

См.: Годамер Х.Г. Истина и метод., М.,1988, с. 395.

См.: Устав уголовного судопроизводства с поздно. узакон. по 1910 г. включительно. Екатеринослав, 1911.

Екатеринослав, 1911.

1957,с.147-149.

См.: Фойницкий И.Я. Курс уголовно-процессуального права. Т. 1. СПб., 1912, с. 333.

См.: Всесоюзное совещание руководящих работников органов юстиции, судов и коллегий адвокатов. — Бюллетень Верховного суда СССР, 1990, № 2, с. 7.